Когда его били фашисты в концлагере

и ухмылялись: «Попался...» —

он прятал одно — свои руки костлявые,

только бы не по пальцам.

Потом его вызвал к себе вертухай —

фашистик розовый, чистый:

«Дадим инструмент... для начальства сыграй...» —

а он процедил: «Разучился...».

И он выступал с лопатой в руках

в изысканном обществе мусора,

но в пальцах его —в десяти тайниках

пряталась музыка, музыка.

И ночью, когда прорезался сквозь мглу

лунный крамольный краешек,

углём он грубо чертил на полу

клавиши, клавиши, клавиши.

В ком-то урчала гнилая фасоль,

кто-то вышёптывал имя зазнобы,

а от неструганых «фа» и «соль»

в пальцы вонзались занозы.

И он играл до рассвета, как мог, —

срывался, мучился, пробовал,

хотя получить он только и мог —

букет из колючей проволоки.

Было не страшно ему, что убьют, —

в гибели нету позора,

было страшнее, что слаб этюд,

особенно в части мажора,

И он, возвратившись, не пил, не рыдал,

Весь, как сплошное оттуда,

он от холстины продрогший рояль,

словно ребенка, откутал.

И старец со скрепками в бороде —

владыка консерватории,

прослушав, спросил озадаченно: «Где

вы так хорошо подготовились?»

...Играй, пианист! Отплывает барак —

ковчег твоей музыки Ноев,

но, криком крича, проступает сквозь фрак

невидимый лагерный номер...

***

Евгений Евтушенко